Talktome разносторонне интересуется искусством, и искусство фотографии для нас является одним из самых впечатляющих и насыщенных. 

Мы поговорили с Максимом Дондюком — фотографом, чьи проекты и принты — это нечто большее, чем просто фиксирование отдельных моментов. 
IMG_8081_1-Привет. Рад, что получилось тебя настигнуть перед очередным путешествием. Далеко уезжаешь?

— В Грузию. На фестиваль KOLGA TBILISI PHOTO, там будет выставка победителей и финалистов конкурса. Пока еще непонятно, кто победил. Все это будет длиться дней 5, а потом еще остаемся на пару недель – мы никогда не были в Грузии, а тут такая возможность.

-А «мы» — это…?

— Я с Ирой – это моя невеста, она же и является моим артист-менеджером. В последний год она занимается вопросами по переписке, логистике, продаже принтов. В общем, она взяла на себя тяжелый удар. Я занимаюсь творчеством, она занимается бизнесом. Я очень не люблю онлайн общение – это выбивает меня из колеи, мне хочется больше натуральной жизни.

— Может ли художник сочетать в себе два этих мира – творчество и бизнес?

— Я сочетал до того, как встретил Иру, и это было очень тяжело.

-Другого выхода просто не было?

-Другого выхода просто не существует. В идеале, мы все равно сейчас ищем известного куратора или известную галерею, если мы говорим о работе в documentaryart, когда автор настроен на презентацию своих работ в галерейном и музейном пространстве. Маленькие галереи, которые на нас выходили, меня не устраивают, потому что этот объем работы мы и сами тянем, а с крупными галереями все сложно –туда не зовут кого попало, как и в крупные коллективы, вроде Magnum, которые зарабатывают больше на продаже принтов. Нужно работать и работать. В последний год я радикально изменил свой вектор – работа с журналами и медиа ушла на второй план. Я работаю только с проверенными людьми и с проверенными изданиями, с интересными изданиями и хорошими гонорарами, но абсолютно не делаю на это упор. Пытаюсь зарабатывать от продажи фотографии коллекционерам.

— Такая модель заработка невозможна в Украине?

— Вообще невозможна. Продажа фотографий может и есть, но тот уровень цен, за которые я продаю в Европе, отличается от уровня цен в Украине. Здесь человек подойдет и будет спрашивать у меня: почему твоя работа стоит такую-то сумму?

— Нужно объяснять, чем уникальна фотография?

— Да. В Европе человек подходит и не спрашивает, почему она столько стоит. Он интересуется типом бумаги, на чем была напечатана, в каком принтхаусе она была напечатана, какой лимит, какие размеры. Покупатель понимает, что лимитированные принты – это уникальные вещи и уважающий себя коллекционер не будет покупать не «limitededition». Но это мир, который существует там, а в Украине документальная фотография не относится к искусству вообще. Меня тут кем угодно могут считать — и репортером, и документалистом, но точно не человеком, который зарабатывает на продаже принтов.

— А кем ты себя ощущаешь, в первую очередь?

— Я себя ощущаю документалистом, но в тоже время я, как это называют в Европе, visualartist. То бишь, мне не интересна фотография в плане «что? где? когда?», мне не интересна просто хроника. Мне не интересно рассказывать просто историю, хотя это идет вразрез с идеологией документальной фотографии. Меня больше интересует личная интерпретация автора, его наблюдения и фотография, пропущенная через его сознание и мироощущение.

— То есть, ты не снимаешь репортаж?

— Я начинал как репортер. Но сейчас я больше отстраняюсь от этого. Есть фотожурналисты, которых я уважаю, но большая часть из них мне не интересны.

— Почему?

— Из-за идеологии, которую они ведут. Нужно быть честным и говорить честно, а не снимать все с одной стороны.

— Это касается, в основном, военной фотографии?

— В том числе. Я не считаю, что военная фотография останавливает войну, она ее пропагандирует. Я раньше считал, что военная фотография может изменить что-то, а сейчас мне интереснее являться человеком искусства, который работает в документальном жанре и выставлять работы в музее или галерее, а не печататься в журналах, ведь там у меня совсем другая свобода – другой формат фотографий, правильный свет, на правильной бумаге.

— Но ты снимал войну (военный конфликт на Донбассе – прим. ред.), причем с обеих сторон…

— Да, да. В данном случае это был очень важный experience. С двух сторон я научился снимать еще когда туберкулез делал (фотопроект об эпидемии туберкулеза в Украине – прим. ред.). Снимая с одной стороны, очень сложно понять, что происходит. Ты становишься очень близок к одной из сторон, начинаешь ей доверять и кажется, что она говорит только правду. Как у меня было с больными туберкулезом, которые говорили, как все печально, как все плохо, что нужны деньги, а ты идешь к врачу и узнаешь, что герой кого-то изнасиловал или убил. И весы восприятия сразу стабилизируются. Так же мне было важно быть на Майдане с двух сторон, и в Крым поехать, и на Донбассе была возможность сначала как московский журналист работать, а потом с украинской армией снимать.IMG_8361_2— Скажи, из интернета ты тоже стараешься уходить?

— Да вообще ушел. Есть друзья близкие, с которыми я общаюсь, и они знают, чем я занимаюсь. А остальные вообще, наверное, не понимают, что со мной происходит. Для меня перестало быть значимым, чтоб другие люди знали, чем я занимаюсь, или оставаться в поле зрения. Люди, которые покупают работы, не в интернете меня находят. Если у тебя нет выставки в музее или галерее, то они тебя не найдут.

— Новостная фотография тебе тоже не интересна?

— Да. Она стала мне безразлична. Даже когда в Париже был теракт, то я отказывался от съемок.

— Ты считаешь, что какие-то кадры лучше оставить неснятыми?

— Я снимаю все, что происходит, все, что я могу и хочу снимать. Но, может быть, часть вещей нельзя показывать.

— Ты можешь дать определение хорошей фотографии?

— Сложно сказать. Это же не спорт, где соревнуются «кто выше прыгнет». Когда меня попросили отобрать десять лучших своих фотографий, я не смог этого сделать. Они все разные, у них у всех разные истории. Что значит лучшие? Визуально хорошие или эмоции, которые я переживал в тот момент, или что случилось позже? Я понял, что я не могу выделить вообще ни одной своей фотографии. В каждой моей фотографии часть моей души и часть того, что останется после меня. Со временем у человека вырабатывается визуальный вкус и становится легче отличить хорошую фотографию от плохой. Но все равно это какой-то стандарт, ведь когда мы смотрим на фотографию, наш разум работает как компьютер, и многих вещей может просто не осознавать, а фотография может быть шедевром в данный момент. Разум может этого не понимать, но человек это почувствует.

— Твои стандарты к хорошей фотографии сильно изменились с начала карьеры?

— Мое сознание меняется очень быстро. То, что год назад было для меня идеалом, сейчас находится на противоположной стороне. Я сам меняюсь, и меняется мой подход к творчеству. Именно поэтому я не хочу вести группы учеников и читать какие-то глубокие лекции, мне интереснее рассказывать о своем пути.

— В одном из своих интервью ты рассказывал, что во время выступления перед студентами-фотографами, один из учеников показал тебе свои работы до и после поступления в университет. Те, что были сделаны «до», оказались живее сделанных «после». Как ты тогда сказал, парня просто научили зарабатывать деньги. Ты на себе эти шаблоны чувствуешь?

— Может мне кажется, но я избавился от влияния очень многих факторов. До этого я воспитывался здесь всевозможными фотографами, своим кругом общения, которые навязывал мне свое мнение, определенное мышление. Это все делает нас узниками сознания, потому что творческий человек может делать все, что захочет и не важно, кто что скажет. Упала планка важности «что про тебя скажут, что про тебя подумают». Иногда тебе навязывают какую-то точку зрения, с которой ты соглашаешься, но чувствуешь дискомфорт внутри. Потому что так надо, так сказали наставники. Я сейчас живу по другим принципам – если я чего-то внутри чувствую, что хочу это делать, а разум говорит, что это катастрофа и полный абсурд, то разуму я говорю гудбай. Разум всегда говорит только о плохом, но если посмотреть на мое развитие в фотографии, то это все иррациональные действия, которые я никак не предсказывал.

— Ну да. Туберкулез ты снимал совершенно без денег. Не было желания плюнуть и уйти в студию или снимать свадьбы?

— Ну… Наверное, привычка еще со службы на флоте – рубить концы, называется. Это означает, что ты не можешь пристать к причалу. Есть вещи, которые мне не нравятся, они как адамово яблоко – соблазняют меня. В тот момент я четко и агрессивно давал понять, что свадьбы я снимать не буду. Тогда я оставил для себя два варианта заработать: либо получить публикации, либо выиграть на конкурсе. Все остальные варианты были отрублены полностью. Но ничего не дается легко.IMG_8322_1-min-Тебя поддерживал хоть кто-то? Может, родители?

— Нет (смеется). Сложный вопрос. С родителями у меня непростые отношения, я с ними давно не живу, и они не вмешиваются в мою жизнь. У меня тогда появились новые друзья, которые мне помогали. Саша Гляделов много помогал – давал советы, познакомил меня с врачом, когда я думал, что заболею.

— Этот проект изменил твою жизнь?

— Да, произошла полная переоценка ценностей. Мне было тяжело приезжать в Киев и общаться с друзьями, которые рассказывали о своих проблемах – у одного украли телефон, у другого ушла девушка. А я знаю человека, принявшего то, что завтра или послезавтра он умрет. И он счастлив – выходит на улицу, дышит воздухом.IMG_8341_1— А что, по-твоему, счастье?

— Шикарное чувство, когда ты свободен и никому ничего не должен – ни объяснять, ни доказывать, ни рассказывать. Нет этого чувства долга. Я вообще против понятия коллективного счастья, когда всем хорошо. Есть мое личное счастье и счастье близких мне людей. А вот это «я должен» – это какая-то навязанная обществом идея. Для того чтоб избавиться от этого влияния, ты должен снизить свою важность и просто жить в свое удовольствие. Найти равновесие.

— А ты это равновесие нашел? Ты счастлив?

— Да. Я сейчас вообще в каком-то раю нахожусь. Хотя, это скорее навязано сознанием. Думаю, раньше моя жизнь была ничуть не хуже, просто я по-другому смотрю на одни и те же вещи. Думаю, фотография и есть моя философия – она меня меняет, я развиваюсь вместе с ней.

— А каким ты был до фотографии?

— Думаю, это лучше спросить у кого-то другого. Наверное, был более резким, критичным, самоуверенным. Я и сейчас такой, но мне не нужно ничего доказывать. Я понял, что если я хочу, чтоб люди воспринимали меня таким, какой я есть, то и мне нужно воспринимать людей такими, какие они есть, и не пытаться их изменить и особенно указывать им на их недостатки. Просто, наверное, постарел.

— Ритм жизни тоже стал более размеренным?

— Темп жизни у меня идет скачками. Но раньше я бежал и куда-то опаздывал. Вся моя жизнь заключалась в том, чтоб что-то успеть. А сейчас у меня больше времени – я успеваю заниматься собой, ходить в спортзал, читать книги, встречаться с друзьями, работать и не зацикливаюсь на том, чтобы кому-то что-то доказывать. При этом жизнь стала более ритмичной, но чувствую я себя увереннее и спокойнее. Это как взять пилота Формулы-1 – он спокоен, сосредоточен, он контролирует ситуацию, у него нет паники, но при этом скорость у него безумная. И в этом сейчас вся моя жизнь.

Дружить с Максимом

фото и текст: Филипп Доценко

Если вы нашли ошибку, пожалуйста, выделите фрагмент текста и нажмите Ctrl+Enter.